Новости / Самый громкий тихий журналист Игорь Широбоков отмечает свой юбилей
25.08.08
08:58:41
66
Игорь Широбоков отмечает свой юбилей
Моему старшему коллеге, иркутскому журналисту Игорю Иннокентьевичу Широбокову, в общем-то немногословному и негромкому человеку, удалось на наших глазах сделать, пожалуй, самую громкую профессиональную карьеру. От корреспондента областной газеты он дошел до работы в центропрессе и «верховного» депутатства, что означало массовое признание, признание самое широкое и искреннее; а потом и вовсе стал представителем президента в Иркутской области.
Но журналисты о журналистах пишут крайне редко. Только по очень важному поводу. Игорь Широбоков отмечает свое 60-летие. И мы решили: чем не повод -- такой юбилей?
Отчасти ему повезло. Конечно, жить в эпоху перемен любому смертному трудно как человеку и гражданину своей страны. А как действующему журналисту -- трудно, но интересно! Гораздо интереснее, наверное, чем это было в эпоху партийно-советского застоя. Хотя и на таких исторических переломах не каждый рвется на баррикады, да и не у каждого это получается, по разным причинам.
Но начнем по порядку.
Журналистский стаж он считает с десятого класса -- тогда впервые пришел в «Советскую молодежь» с фельетоном на школьную тему. И завязалось сотрудничество. Его фельетон опубликовали, а ему стали давать небольшие задания. К моменту окончания школы он имел сверх нормы публикаций и очень весомые рекомендации из областной газеты, так что поступить на журналистику в госуниверситет не составило труда. И уже с пятого курса, с новеньким дипломом, пошел прямиком в «Молодежку», уже своим человеком, как к себе домой. Это был 64-й год.
«Молодежка» к тому времени была очень серьезной, боевой, азартной газетой, одной из лучших областных газет Советского Союза. Ее только что покинули ушедшие «в писатели» Валентин Распутин и Александр Вампилов, так что воспоминания о них были самые свежие -- планка установлена, было стыдно писать плохо. Да и в настоящий момент в редакции работали сильные журналисты -- Борис Черных, Лариса Ланкина, Олег Харитонов, Борис Ротенфельд…
-- В каждом из нас в те времена жил «немножко писатель», -- вспоминает Игорь Иннокентьевич.
-- Как мы теперь знаем, оно, писательство, и в вас в какой-то момент проявилось. Что, еще тогда все начиналось?
-- Видимо, да. Начинал я с рассказов -- с ними и обсуждался на конференции «Молодость. Творчество. Современность». Это где-то на первом курсе, то есть в 66-м или 67-м году. В обсуждении участвовали и Распутин, и Вампилов; помню, я получил диплом, меня ободрили… Это меня спасло, потому что несколько раньше, где-то на втором курсе, попытался написать повесть -- и на обсуждении в Союзе писателей меня так разнесли, что буквально руки опустились. Теперь я понимаю -- захваливать молодых авторов ни к чему, но ведь и убивать нельзя. А у меня реакция была просто упадническая.
-- Я по этому поводу вспомнила истину: «Талантам надо помогать…» Но вы тем не менее сумели подняться…
-- Да, у меня довольно рано стали выходить книжки, на первых порах публицистические -- это «Идем искать» -- о компьютерах и вообще об этом направлении, которое еще только зарождалось. Потом была книжка «Опасная зона» -- о трудных подростках, об училище для трудновоспитуемых девчонок. Я вообще тогда много писал о трудных подростках -- и судебные дела были… Даже «Отличника милиции» за это получил. В «Молодежке» у меня основная тема была -- подростки, студенты; тогда я был и редактором отдельной газеты о студенческих строительных отрядах, в которой очень интересно было работать, командировки -- вообще запредельные. Я мог поехать, например, на запад -- в Калининград, на восток -- на Шикотан…
После «Опасной зоны» написалась книжка «Подружись с компьютером», несколько позднее -- «Урочище Енхок» -- это уже художественная проза. И наконец, в прошлом году выпустил книжку иного рода -- «С Ельциным и без него. Политическая шизофрения». Выходили в разные годы и небольшие коллективные сборники очерков, в том числе много по БАМу, -- здесь я был и составителем, и автором отдельных очерков.
-- Если посмотреть из сегодняшнего дня, какие годы были самыми значительными? Когда вы ощущали себя профессионально наиболее состоятельным и состоявшимся?
-- Восьмидесятые, конечно. Это была уже работа в центропрессе, после «Молодежки». Сначала «Комсомольская правда», потом «Социалистическая индустрия»…
-- Я никогда, наверное, не забуду эту историю: как вам, собкору «Социалистической индустрии», удалось спасти несправедливо осужденного генерального директора завода «Радиан» Александрова. Я считаю, даже одного такого факта уже достаточно, чтобы сказать: я не зря работал журналистом.
Напомним читателям подробности?
-- Александров… Он мне до сих пор звонит время от времени… Там даже не одного человека удалось вывести из-под уголовного дела -- а все руководство, и главного инженера, и инспектора по охране природы. Но об Александрове. Его сначала осудили, а потом дело отправили на доследование. И ему грозил сначала большой срок, а потом вообще расстрельная статья. Помню его с такими синими трясущимися губами, уже почти ни во что не верившего, немало отсидевшего в СИЗО.
-- Что им предъявлялось?
-- В те годы велась кампания по борьбе с приписками, вот руководство «Радиана» и обвинили в том, что допускались приписки, злоупотребления.
-- А людям, очевидно, просто тесно было работать в тех экономических условиях?
-- Да, и приписками называли такие нарушения, которые и нарушениями-то с натяжкой можно назвать. Сегодня это скорее сочли бы проявлением хозяйственности, дальновидности, гибкости, а тогда оценили как преступление, достойное расстрела, -- ни больше ни меньше. И шум был большой. Меня тогда вызывали на коллегию Генпрокуратуры, в Москву. Я не поехал, сказал, что приеду, когда опубликуют вторую статью, которую я тогда готовил и которая могла многое прояснить. В частности, о том, кому это было нужно, почему возникло «дело Александрова». Там завязка была давняя, один его конкурент устроил ему акт мести.
-- И все же -- как удалось спасти человека в, казалось бы, столь безнадежной ситуации? Так действенна была тогда пресса?
-- В дело пришлось вмешаться даже Горбачеву. Кто-то из отдела оборонной промышленности ЦК положил ему на стол газету с моей публикацией. В Министерстве обороны были очень заинтересованы в том, чтобы дело прекратилось, потому что завод был одним из самых передовых -- можно сказать, ведущий во всем Советском Союзе. А самое интересное то, что по результатам работы, по производственным показателям Александрова представили к ордену Трудового Красного Знамени. И одновременно завели уголовное дело!
И только после вмешательства Горбачева во всем разобрались, и Александров оказался на свободе. Позднее он возглавил крупный завод где-то во Владикавказе. А тогда вместо него полетели другие головы -- тех, кто допустил беззаконие.
-- Да, это один из эпизодов, которым можно по праву гордиться. Но и дальнейшая ваша карьера была головокружительная.
-- Мне нравилась работа в центропрессе. И если в «Комсомольской правде» было больше романтики (я менял профессию, работал на Севере оленеводом, рыбаком на Байкале, воспитателем в Ангарской колонии и писал об этом очерки), то в «Социндустрии» были уже перестроечные дела -- в частности, началось неформальное общественное движение в защиту Байкала. Экологи сделали меня своим знаменем, своим лидером, все публикации клеили на свои щиты. «Восточка» перепечатывала каждую статью из «Социндустрии»…
-- А трудно себя чувствовать таким знаменем? Ведь надо не просто «светиться» -- надо соответствовать.
-- Не то что трудно -- но это требует некоторых ограничений. Я никогда не заводил знакомств и дружб с власть предержащими. Я понимал: будешь с людьми такого ранга приятельствовать -- значит, как журналист уже не сможешь работать объективно. В рестораны принципиально не ходил.
-- Даже с друзьями?
-- Да. Потому что однажды был случай: одного моего коллегу крепко избили в ресторане -- приняли за меня.
-- Потом вас избрали депутатом?
-- Я не особенно туда рвался, но иркутские массовые движения стали меня выталкивать везде -- в депутаты Верховного Совета, делегатом на знаменитую 19-ю перестроечную партконференцию, и выдвигали не только эти неформальные объединения, но и крупные организации. Для меня было шоком, когда я узнал, например, что коллектив КГБ выдвинул меня делегатом на партконференцию. Это случилось потому, что я помог нашему КГБ распутать несколько дел, и были публикации по этим материалам…
Потом было очень скандальное дело -- я опубликовал материал «Крутится карусель в правоохранительных органах Иркутской области», после чего областная прокуратура и УВД сочли себя оскорбленными и обратились в суд с иском о защите чести и достоинства. За этим судом все очень пристально следили, как мы бодались… Это -- в 89-м году. Дело рассматривалось очень долго, несколько заседаний прошло здесь, потом в Омске, в Чите; Верховный суд пересматривал…
-- Но вы оказались правы, и что дальше?
-- Это тоже стало таким толчком -- на выборах в народные депутаты России меня выдвинули по самому большому, 40-му округу, это от Тайшета до Байкальска. У меня было 14 соперников: четыре генерала, генеральные директора… Но как-то легко удалось одержать победу. Я стал народным депутатом РСФСР. Я участвовал в работе съезда народных депутатов -- съезда исторического, который планировали провести за три дня, а он длился полтора месяца.
Потом я должен был отработать в Москве, в Верховном Совете, определенное время -- в комиссии по культуре.
-- Не в экологии, не в экономике? Немножко неожиданно.
-- Я считал, что самое главное -- это беспомощность культуры. Культура -- это тот бульон, в котором и живет, и «варится» все общество, а с нею-то как раз не все обстояло благополучно. Я стал председателем подкомиссии, работал с интереснейшими людьми -- внуком знаменитого художника Поленова, Федором Дмитриевичем Поленовым, Олегом Басилашвили… Я уже хотел было привезти в Москву семью, и вдруг -- звонок из администрации Ельцина. Мне говорят: поедешь представителем президента в Иркутск.
-- На это время выпали судьбоносные для России события…
-- Да, с 1991 по 1997 год я был представителем президента, и в это время произошли путч 1991 года, расстрел Белого дома в 1993 году, началась «дикая приватизация», бандитизм… О многом из того, пережитого так остро, я еще долго размышлял и поделился своими мыслями с читателями в книжке «С Ельциным и без него». Сейчас повторяться не буду, скажу только, что в 1997-м ушел в отставку. Решил, что надо уходить в писатели, и засел писать книги. А потом оказалось, что прожить на это невозможно, а с книгами особенно тяжело: они не то что не дают дохода -- их нужно за свой счет издавать, а деньги на это уходят немалые (обычно приходится искать спонсоров), а после самому заботиться о реализации, уметь их продавать… У меня с этим никак не получалось.
-- Сегодня вы редактируете газету для своих ровесников «Мои года». Много сил отнимает рутинная работа? Или остается время на писательский труд?
-- Писательский труд продолжается. Но… еще работая некоторое время в Иркутскэнерго, я как-то краем уха услышал: «Ну что там опять наш старик придумал?» Это говорили обо мне молодые ребята… Меня это задело. Это совсем не то, как они сами обращаются друг к другу со словами «Слушай, старик!..» А я всегда был самым младшим во всех коллективах, а тут незаметно перешел в категорию самых старших… Словом, ушел «на отдых», но сидеть дома не смог и вот -- оказался в «Моих годах».
-- Здесь вы чувствуете себя на своем месте?
-- Вполне. Мне здесь интересно работать, потому что я вернулся к своей профессии, да и газета достойная -- мы не бегаем за сенсацией, у нас нет никакой желтизны, я чувствую, как читатели привязались ко мне, а я -- к ним.
-- Есть такое выражение: «Хочешь насмешить бога -- расскажи ему о своих планах». И все же -- творческие планы у вас есть?
-- У Булгакова тоже есть подобные слова: «Это вы-то будете планировать»? Я с ним согласен. Трудно сегодня что-то планировать, если вне всяких планов случаются и ЧП, и тяжелые потери, и неожиданные войны…
-- И все же не будем о грустном. От имени наших читателей, среди которых немалая часть бывших читателей «Молодежки», «Комсомолки», «Социндустрии», -- от имени читателей поздравляю вас с юбилеем. И надеюсь, что вы еще порадуете нас новыми повестями, рассказами, очерками -- благо наступил возраст мудрости, опыта, понимания и прощения.
Любовь Сухаревская, «Байкальские вести»
Моему старшему коллеге, иркутскому журналисту Игорю Иннокентьевичу Широбокову, в общем-то немногословному и негромкому человеку, удалось на наших глазах сделать, пожалуй, самую громкую профессиональную карьеру. От корреспондента областной газеты он дошел до работы в центропрессе и «верховного» депутатства, что означало массовое признание, признание самое широкое и искреннее; а потом и вовсе стал представителем президента в Иркутской области.
Но журналисты о журналистах пишут крайне редко. Только по очень важному поводу. Игорь Широбоков отмечает свое 60-летие. И мы решили: чем не повод -- такой юбилей?
Отчасти ему повезло. Конечно, жить в эпоху перемен любому смертному трудно как человеку и гражданину своей страны. А как действующему журналисту -- трудно, но интересно! Гораздо интереснее, наверное, чем это было в эпоху партийно-советского застоя. Хотя и на таких исторических переломах не каждый рвется на баррикады, да и не у каждого это получается, по разным причинам.
Но начнем по порядку.
Журналистский стаж он считает с десятого класса -- тогда впервые пришел в «Советскую молодежь» с фельетоном на школьную тему. И завязалось сотрудничество. Его фельетон опубликовали, а ему стали давать небольшие задания. К моменту окончания школы он имел сверх нормы публикаций и очень весомые рекомендации из областной газеты, так что поступить на журналистику в госуниверситет не составило труда. И уже с пятого курса, с новеньким дипломом, пошел прямиком в «Молодежку», уже своим человеком, как к себе домой. Это был 64-й год.
«Молодежка» к тому времени была очень серьезной, боевой, азартной газетой, одной из лучших областных газет Советского Союза. Ее только что покинули ушедшие «в писатели» Валентин Распутин и Александр Вампилов, так что воспоминания о них были самые свежие -- планка установлена, было стыдно писать плохо. Да и в настоящий момент в редакции работали сильные журналисты -- Борис Черных, Лариса Ланкина, Олег Харитонов, Борис Ротенфельд…
-- В каждом из нас в те времена жил «немножко писатель», -- вспоминает Игорь Иннокентьевич.
-- Как мы теперь знаем, оно, писательство, и в вас в какой-то момент проявилось. Что, еще тогда все начиналось?
-- Видимо, да. Начинал я с рассказов -- с ними и обсуждался на конференции «Молодость. Творчество. Современность». Это где-то на первом курсе, то есть в 66-м или 67-м году. В обсуждении участвовали и Распутин, и Вампилов; помню, я получил диплом, меня ободрили… Это меня спасло, потому что несколько раньше, где-то на втором курсе, попытался написать повесть -- и на обсуждении в Союзе писателей меня так разнесли, что буквально руки опустились. Теперь я понимаю -- захваливать молодых авторов ни к чему, но ведь и убивать нельзя. А у меня реакция была просто упадническая.
-- Я по этому поводу вспомнила истину: «Талантам надо помогать…» Но вы тем не менее сумели подняться…
-- Да, у меня довольно рано стали выходить книжки, на первых порах публицистические -- это «Идем искать» -- о компьютерах и вообще об этом направлении, которое еще только зарождалось. Потом была книжка «Опасная зона» -- о трудных подростках, об училище для трудновоспитуемых девчонок. Я вообще тогда много писал о трудных подростках -- и судебные дела были… Даже «Отличника милиции» за это получил. В «Молодежке» у меня основная тема была -- подростки, студенты; тогда я был и редактором отдельной газеты о студенческих строительных отрядах, в которой очень интересно было работать, командировки -- вообще запредельные. Я мог поехать, например, на запад -- в Калининград, на восток -- на Шикотан…
После «Опасной зоны» написалась книжка «Подружись с компьютером», несколько позднее -- «Урочище Енхок» -- это уже художественная проза. И наконец, в прошлом году выпустил книжку иного рода -- «С Ельциным и без него. Политическая шизофрения». Выходили в разные годы и небольшие коллективные сборники очерков, в том числе много по БАМу, -- здесь я был и составителем, и автором отдельных очерков.
-- Если посмотреть из сегодняшнего дня, какие годы были самыми значительными? Когда вы ощущали себя профессионально наиболее состоятельным и состоявшимся?
-- Восьмидесятые, конечно. Это была уже работа в центропрессе, после «Молодежки». Сначала «Комсомольская правда», потом «Социалистическая индустрия»…
-- Я никогда, наверное, не забуду эту историю: как вам, собкору «Социалистической индустрии», удалось спасти несправедливо осужденного генерального директора завода «Радиан» Александрова. Я считаю, даже одного такого факта уже достаточно, чтобы сказать: я не зря работал журналистом.
Напомним читателям подробности?
-- Александров… Он мне до сих пор звонит время от времени… Там даже не одного человека удалось вывести из-под уголовного дела -- а все руководство, и главного инженера, и инспектора по охране природы. Но об Александрове. Его сначала осудили, а потом дело отправили на доследование. И ему грозил сначала большой срок, а потом вообще расстрельная статья. Помню его с такими синими трясущимися губами, уже почти ни во что не верившего, немало отсидевшего в СИЗО.
-- Что им предъявлялось?
-- В те годы велась кампания по борьбе с приписками, вот руководство «Радиана» и обвинили в том, что допускались приписки, злоупотребления.
-- А людям, очевидно, просто тесно было работать в тех экономических условиях?
-- Да, и приписками называли такие нарушения, которые и нарушениями-то с натяжкой можно назвать. Сегодня это скорее сочли бы проявлением хозяйственности, дальновидности, гибкости, а тогда оценили как преступление, достойное расстрела, -- ни больше ни меньше. И шум был большой. Меня тогда вызывали на коллегию Генпрокуратуры, в Москву. Я не поехал, сказал, что приеду, когда опубликуют вторую статью, которую я тогда готовил и которая могла многое прояснить. В частности, о том, кому это было нужно, почему возникло «дело Александрова». Там завязка была давняя, один его конкурент устроил ему акт мести.
-- И все же -- как удалось спасти человека в, казалось бы, столь безнадежной ситуации? Так действенна была тогда пресса?
-- В дело пришлось вмешаться даже Горбачеву. Кто-то из отдела оборонной промышленности ЦК положил ему на стол газету с моей публикацией. В Министерстве обороны были очень заинтересованы в том, чтобы дело прекратилось, потому что завод был одним из самых передовых -- можно сказать, ведущий во всем Советском Союзе. А самое интересное то, что по результатам работы, по производственным показателям Александрова представили к ордену Трудового Красного Знамени. И одновременно завели уголовное дело!
И только после вмешательства Горбачева во всем разобрались, и Александров оказался на свободе. Позднее он возглавил крупный завод где-то во Владикавказе. А тогда вместо него полетели другие головы -- тех, кто допустил беззаконие.
-- Да, это один из эпизодов, которым можно по праву гордиться. Но и дальнейшая ваша карьера была головокружительная.
-- Мне нравилась работа в центропрессе. И если в «Комсомольской правде» было больше романтики (я менял профессию, работал на Севере оленеводом, рыбаком на Байкале, воспитателем в Ангарской колонии и писал об этом очерки), то в «Социндустрии» были уже перестроечные дела -- в частности, началось неформальное общественное движение в защиту Байкала. Экологи сделали меня своим знаменем, своим лидером, все публикации клеили на свои щиты. «Восточка» перепечатывала каждую статью из «Социндустрии»…
-- А трудно себя чувствовать таким знаменем? Ведь надо не просто «светиться» -- надо соответствовать.
-- Не то что трудно -- но это требует некоторых ограничений. Я никогда не заводил знакомств и дружб с власть предержащими. Я понимал: будешь с людьми такого ранга приятельствовать -- значит, как журналист уже не сможешь работать объективно. В рестораны принципиально не ходил.
-- Даже с друзьями?
-- Да. Потому что однажды был случай: одного моего коллегу крепко избили в ресторане -- приняли за меня.
-- Потом вас избрали депутатом?
-- Я не особенно туда рвался, но иркутские массовые движения стали меня выталкивать везде -- в депутаты Верховного Совета, делегатом на знаменитую 19-ю перестроечную партконференцию, и выдвигали не только эти неформальные объединения, но и крупные организации. Для меня было шоком, когда я узнал, например, что коллектив КГБ выдвинул меня делегатом на партконференцию. Это случилось потому, что я помог нашему КГБ распутать несколько дел, и были публикации по этим материалам…
Потом было очень скандальное дело -- я опубликовал материал «Крутится карусель в правоохранительных органах Иркутской области», после чего областная прокуратура и УВД сочли себя оскорбленными и обратились в суд с иском о защите чести и достоинства. За этим судом все очень пристально следили, как мы бодались… Это -- в 89-м году. Дело рассматривалось очень долго, несколько заседаний прошло здесь, потом в Омске, в Чите; Верховный суд пересматривал…
-- Но вы оказались правы, и что дальше?
-- Это тоже стало таким толчком -- на выборах в народные депутаты России меня выдвинули по самому большому, 40-му округу, это от Тайшета до Байкальска. У меня было 14 соперников: четыре генерала, генеральные директора… Но как-то легко удалось одержать победу. Я стал народным депутатом РСФСР. Я участвовал в работе съезда народных депутатов -- съезда исторического, который планировали провести за три дня, а он длился полтора месяца.
Потом я должен был отработать в Москве, в Верховном Совете, определенное время -- в комиссии по культуре.
-- Не в экологии, не в экономике? Немножко неожиданно.
-- Я считал, что самое главное -- это беспомощность культуры. Культура -- это тот бульон, в котором и живет, и «варится» все общество, а с нею-то как раз не все обстояло благополучно. Я стал председателем подкомиссии, работал с интереснейшими людьми -- внуком знаменитого художника Поленова, Федором Дмитриевичем Поленовым, Олегом Басилашвили… Я уже хотел было привезти в Москву семью, и вдруг -- звонок из администрации Ельцина. Мне говорят: поедешь представителем президента в Иркутск.
-- На это время выпали судьбоносные для России события…
-- Да, с 1991 по 1997 год я был представителем президента, и в это время произошли путч 1991 года, расстрел Белого дома в 1993 году, началась «дикая приватизация», бандитизм… О многом из того, пережитого так остро, я еще долго размышлял и поделился своими мыслями с читателями в книжке «С Ельциным и без него». Сейчас повторяться не буду, скажу только, что в 1997-м ушел в отставку. Решил, что надо уходить в писатели, и засел писать книги. А потом оказалось, что прожить на это невозможно, а с книгами особенно тяжело: они не то что не дают дохода -- их нужно за свой счет издавать, а деньги на это уходят немалые (обычно приходится искать спонсоров), а после самому заботиться о реализации, уметь их продавать… У меня с этим никак не получалось.
-- Сегодня вы редактируете газету для своих ровесников «Мои года». Много сил отнимает рутинная работа? Или остается время на писательский труд?
-- Писательский труд продолжается. Но… еще работая некоторое время в Иркутскэнерго, я как-то краем уха услышал: «Ну что там опять наш старик придумал?» Это говорили обо мне молодые ребята… Меня это задело. Это совсем не то, как они сами обращаются друг к другу со словами «Слушай, старик!..» А я всегда был самым младшим во всех коллективах, а тут незаметно перешел в категорию самых старших… Словом, ушел «на отдых», но сидеть дома не смог и вот -- оказался в «Моих годах».
-- Здесь вы чувствуете себя на своем месте?
-- Вполне. Мне здесь интересно работать, потому что я вернулся к своей профессии, да и газета достойная -- мы не бегаем за сенсацией, у нас нет никакой желтизны, я чувствую, как читатели привязались ко мне, а я -- к ним.
-- Есть такое выражение: «Хочешь насмешить бога -- расскажи ему о своих планах». И все же -- творческие планы у вас есть?
-- У Булгакова тоже есть подобные слова: «Это вы-то будете планировать»? Я с ним согласен. Трудно сегодня что-то планировать, если вне всяких планов случаются и ЧП, и тяжелые потери, и неожиданные войны…
-- И все же не будем о грустном. От имени наших читателей, среди которых немалая часть бывших читателей «Молодежки», «Комсомолки», «Социндустрии», -- от имени читателей поздравляю вас с юбилеем. И надеюсь, что вы еще порадуете нас новыми повестями, рассказами, очерками -- благо наступил возраст мудрости, опыта, понимания и прощения.
Любовь Сухаревская, «Байкальские вести»
