Новости / Известному иркутскому журналисту Борису Ротенфельду исполнилось 70 лет
13.03.08
09:35:32
78
С обложки этой книги смотрит лицо седого, немножко усталого человека. Живое, с добрыми глазами, улыбающимися и в то же время грустными… Таким многие и помнят Бориса Соломоновича.
25 февраля Борису Ротенфельду, известному иркутскому журналисту, публицисту, писателю, некоторое время возглавлявшему иркутскую организацию Союза российских писателей, исполнилось 70 лет. Но на этот юбилей его близкие и друзья собрались без него -- 3 марта прошлого года Бориса Соломоновича не стало. Его в этот вечер вспоминали устно и письменно -- на презентации книжки "Пароль -- «Боря», которая носит подзаголовок «Вспоминая Бориса Ротенфельда».
Ее выпустил Иркутский областной фонд Александра Вампилова (исполнительный директор Галина Солуянова, редактор-составитель Лина Иоффе, художник Владимир Дейкун), отпечатала областная типография № 1 имени В.Посохина (директор Валерий Тененбаум). Готовилась и печаталась книга в кратчайшие сроки -- задуманная прошлым летом, она составлялась из воспоминаний людей, хорошо знавших Бориса Соломоновича, -- его одноклассников, однокурсников, коллег, друзей по редакциям газет, по писательской организации. Причем первоначально думали, что авторов будет десяток-полтора; на деле их оказалось двадцать пять… Писали все быстро, и в то же время какие-то тексты по срокам сдачи затягивались -- у меня самой вовремя написать не получилось -- дела, поездки, дела; но потом все сложилось, и моя небольшая рукопись была вставлена чуть ли не в готовую уже книгу -- как я потом поняла, это был последний «довесок» к ней…
Как бы то ни было, книга получилась, изготовилась, явилась к читателю. В день презентации, приуроченной к дню рождения Бориса Соломоновича, в Доме актера собрались и авторы, и члены семьи, и друзья…
Говорили о нем как о человеке эталонной порядочности и профессионализма, внимательности и доброты. Он был преданным товарищем и трогательнейшим отцом и дедом. Было и еще одно качество, которое нельзя было не заметить. Его принципиальность, его обостренное чувство справедливости, чувство правды. Этим он никогда в своей жизни не поступался — не случайно для партийных инстанций костью в горле стояли его бамовские очерки, материалы по экологии. Никогда стремление советских идеологов выдать декларируемые высоты и вершины за реальные достижения у него «не проходили». Такое внутреннее диссидентство раздражало, и его то и дело вызывали на ковер в «серый дом», требовали образумиться…
Юрий Абрамович Ножиков, первый всенародно избранный губернатор области и человек с незапятнанной репутацией, вспоминает на вечере:
-- Я-то по профессии строитель, а он журналист и, как уже говорили, большой педант, с ним трудно, потому что он, если не согласен в чем, -- ни за что не уступит. Но я бы его к себе работать взял. Прорабом. И знал бы, что это надежно.
И потом добавляет: оказывается, у него и наград никаких не было! Вот молодец-то! Значит, из тех людей, которые не топтались в приемных, не выхаживали себе знаки отличия. Уважаю!..
Не думаю, что он, Юрий Абрамович, хотел обидеть кого-то из тех, кто награды имеет. Очень многие их получают вполне заслуженно. Но не секрет и то, что есть такой разряд людей, которые свои награды «выхаживают» и «высиживают», выпрашивают и даже выторговывают…
В книге воспоминаний тоже есть пара страничек его, ножиковского текста о Борисе Ротенфельде: «Я строил по всей Сибири и по Уралу. Братскгэсстрой был уже в конце моей строительной карьеры. Потом, когда в политику ушел, ситуация, конечно, изменилась.
…Время было революционное, смена общественного строя. В тот момент я уже общался с Борисом Ротенфельдом. Он был сторонником демократических преобразований, причем таким -- стремительным! Ни одного угла не спрямлял, делал углы выпуклыми. Он стремился к изменениям неукротимо. Другое дело, что из всего этого вышло.
Удивительной работоспособности был человек… У него по любому поводу было собственное мнение. Я, конечно, с внимание относился к этим разговорам, зная его позицию. В ней сила его была как публициста… Он был замечательный человек, надежный. На него можно было опираться».
Говорили искренне и взволнованно -- многие делились ощущением, что Борис Соломонович так или иначе незримо присутствует в их жизни, не воспринимается ушедшим… Говорили доктор филологии Сергей Захарян и редактор издания Лина Иоффе, коллега по «Молодежке» и товарищ по жизни Арнольд Харитонов и всенародно любимый народный артист Виталий Венгер… Кстати, он, Венгер, не без горечи отметил: молодцы журналисты -- книжку выпустили и вместе собрались, вспомнить хорошего человека; где же актерская-то братия, где ее солидарность? Намек был понятен -- год как ушел с жизненной сцены его товарищ, Виктор Пантелеймонович Егунов -- не собрались, пропустили в суете… Неужто забыли?
А среди многих страниц книги о Ротенфельде, страниц, поражающих исповедальной интонацией авторов, нашлись и особенно щемящие… В частности -- написанное Анатолией Кобенковым. Писал-то он к 65-летию Бориса Соломоновича, -- было о чем говорить, но было и главное условие для иного восприятия: оба были живы! И Кобенков, и Ротенфельд. И работали рука об руку -- совместно руководили жизнью писательской организации. Потом Кобенков перебрался в Москву, потом был его очередной инфаркт, рикошетом отозвавшийся и в сердце Ротенфельда, очень больного к тому времени…
И вот теперь все воспринимается иначе -- и в то же время уже вневременно. Читаем: «Он старомоден: при виде рассыпающихся газетных подшивок испытывает головокружение; всякий раз, когда вчитывается в хроники Нита Романова, температурит; он, как и тридцать-сорок лет назад, верен Твардовскому, уважая его и как редактора, и как поэта; он любит старых русских историков и не устает цитировать кумира своей юности, некогда загадочного Хэма: „Чертовски трудно писать простую честную прозу…“
Язык его прозы старомоден: всякая фраза выверена на звук и на цвет, всякий портрет прописан на фоне социальном, всякий пейзаж держится реалий: городской -- рассыпающихся „хрущевок“, деревенский -- грязи и травы, которые всегда по колено…
Один из обозревателей „Литературной газеты“, оценивая такую его старомодность, разом припомнил и Лескова, и Мопассана…
Все, что он ни делает, о чем бы он ни говорил или ни писал бы -- все вырастает из его по-романтически упрямой и по-российски неизбежной тоски по совершенному человеку, в каждом своем герое он упрямо отыскивает нечто старомодное: доброту, привязанность к избранному делу, верность ближним…
Поэтому и читать его надо старомодно: не спеша, при свете морали, с желание оглянуться на то хорошее, что в нас было и, возможно, несмотря ни на что, останется…»
Наконец, еще один повод для потрясения: воспоминания, точнее -- автобиография, завершающая книгу, хранившаяся в семейном архиве, прежде не опубликованная… В ней -- строки про военное детство и жизнь в эвакуации, совершенно ошеломляющие; о том, как после института он «потянулся за товарищами в Сибирь -- было интересно».
«Здесь, в Иркутске, начал писать и печататься -- довольно поздно, в двадцать пять лет, некоторые к тому времени уже и книги имели. Год работал по специальности -- учителем, потом в газете -- „Советской молодежи“ отдал тридцать один год. В газетах и журналах („Советская литература“, „Звезда Востока“, „Смена“, „Аврора“, „Сибирь“) напечатал сотни статей и очерков, рассказы, выпустил семь книг прозы и публицистики, из них -- две детских, составил более десяти сборников, сам участвовал в двадцати, вышедших в Москве, Хабаровске, Благовещенске, Иркутске… С приятелями дружен, с неприятелями корректен, с внуком чересчур добр, что грехом не считаю. В делах тщателен и занудлив, но с годами стал более терпим и сентиментален, иногда извиняю то, что раньше бы не извинил, понапрасну жалею… Вот, кажется, и все…»
Вот и все? Но разве не очевидно, что обрывается только биография, а остальное -- написанное, сделанное, -- уже не принадлежит ему одному, а принадлежит всем нам. Значит, воспринимая рожденное им Слово, мы будем длить и его жизнь, сохраняя память -- сохранять и его самого… Так что подшивки газет, журналы, книги, фотографии -- материальное напоминание, а смысл и контекст его рассказов, очерков, репортажей -- напоминание из сферы другой, но тоже реальной…
Любовь Сухаревская, «Байкальские вести»
25 февраля Борису Ротенфельду, известному иркутскому журналисту, публицисту, писателю, некоторое время возглавлявшему иркутскую организацию Союза российских писателей, исполнилось 70 лет. Но на этот юбилей его близкие и друзья собрались без него -- 3 марта прошлого года Бориса Соломоновича не стало. Его в этот вечер вспоминали устно и письменно -- на презентации книжки "Пароль -- «Боря», которая носит подзаголовок «Вспоминая Бориса Ротенфельда».
Ее выпустил Иркутский областной фонд Александра Вампилова (исполнительный директор Галина Солуянова, редактор-составитель Лина Иоффе, художник Владимир Дейкун), отпечатала областная типография № 1 имени В.Посохина (директор Валерий Тененбаум). Готовилась и печаталась книга в кратчайшие сроки -- задуманная прошлым летом, она составлялась из воспоминаний людей, хорошо знавших Бориса Соломоновича, -- его одноклассников, однокурсников, коллег, друзей по редакциям газет, по писательской организации. Причем первоначально думали, что авторов будет десяток-полтора; на деле их оказалось двадцать пять… Писали все быстро, и в то же время какие-то тексты по срокам сдачи затягивались -- у меня самой вовремя написать не получилось -- дела, поездки, дела; но потом все сложилось, и моя небольшая рукопись была вставлена чуть ли не в готовую уже книгу -- как я потом поняла, это был последний «довесок» к ней…
Как бы то ни было, книга получилась, изготовилась, явилась к читателю. В день презентации, приуроченной к дню рождения Бориса Соломоновича, в Доме актера собрались и авторы, и члены семьи, и друзья…
Говорили о нем как о человеке эталонной порядочности и профессионализма, внимательности и доброты. Он был преданным товарищем и трогательнейшим отцом и дедом. Было и еще одно качество, которое нельзя было не заметить. Его принципиальность, его обостренное чувство справедливости, чувство правды. Этим он никогда в своей жизни не поступался — не случайно для партийных инстанций костью в горле стояли его бамовские очерки, материалы по экологии. Никогда стремление советских идеологов выдать декларируемые высоты и вершины за реальные достижения у него «не проходили». Такое внутреннее диссидентство раздражало, и его то и дело вызывали на ковер в «серый дом», требовали образумиться…
Юрий Абрамович Ножиков, первый всенародно избранный губернатор области и человек с незапятнанной репутацией, вспоминает на вечере:
-- Я-то по профессии строитель, а он журналист и, как уже говорили, большой педант, с ним трудно, потому что он, если не согласен в чем, -- ни за что не уступит. Но я бы его к себе работать взял. Прорабом. И знал бы, что это надежно.
И потом добавляет: оказывается, у него и наград никаких не было! Вот молодец-то! Значит, из тех людей, которые не топтались в приемных, не выхаживали себе знаки отличия. Уважаю!..
Не думаю, что он, Юрий Абрамович, хотел обидеть кого-то из тех, кто награды имеет. Очень многие их получают вполне заслуженно. Но не секрет и то, что есть такой разряд людей, которые свои награды «выхаживают» и «высиживают», выпрашивают и даже выторговывают…
В книге воспоминаний тоже есть пара страничек его, ножиковского текста о Борисе Ротенфельде: «Я строил по всей Сибири и по Уралу. Братскгэсстрой был уже в конце моей строительной карьеры. Потом, когда в политику ушел, ситуация, конечно, изменилась.
…Время было революционное, смена общественного строя. В тот момент я уже общался с Борисом Ротенфельдом. Он был сторонником демократических преобразований, причем таким -- стремительным! Ни одного угла не спрямлял, делал углы выпуклыми. Он стремился к изменениям неукротимо. Другое дело, что из всего этого вышло.
Удивительной работоспособности был человек… У него по любому поводу было собственное мнение. Я, конечно, с внимание относился к этим разговорам, зная его позицию. В ней сила его была как публициста… Он был замечательный человек, надежный. На него можно было опираться».
Говорили искренне и взволнованно -- многие делились ощущением, что Борис Соломонович так или иначе незримо присутствует в их жизни, не воспринимается ушедшим… Говорили доктор филологии Сергей Захарян и редактор издания Лина Иоффе, коллега по «Молодежке» и товарищ по жизни Арнольд Харитонов и всенародно любимый народный артист Виталий Венгер… Кстати, он, Венгер, не без горечи отметил: молодцы журналисты -- книжку выпустили и вместе собрались, вспомнить хорошего человека; где же актерская-то братия, где ее солидарность? Намек был понятен -- год как ушел с жизненной сцены его товарищ, Виктор Пантелеймонович Егунов -- не собрались, пропустили в суете… Неужто забыли?
А среди многих страниц книги о Ротенфельде, страниц, поражающих исповедальной интонацией авторов, нашлись и особенно щемящие… В частности -- написанное Анатолией Кобенковым. Писал-то он к 65-летию Бориса Соломоновича, -- было о чем говорить, но было и главное условие для иного восприятия: оба были живы! И Кобенков, и Ротенфельд. И работали рука об руку -- совместно руководили жизнью писательской организации. Потом Кобенков перебрался в Москву, потом был его очередной инфаркт, рикошетом отозвавшийся и в сердце Ротенфельда, очень больного к тому времени…
И вот теперь все воспринимается иначе -- и в то же время уже вневременно. Читаем: «Он старомоден: при виде рассыпающихся газетных подшивок испытывает головокружение; всякий раз, когда вчитывается в хроники Нита Романова, температурит; он, как и тридцать-сорок лет назад, верен Твардовскому, уважая его и как редактора, и как поэта; он любит старых русских историков и не устает цитировать кумира своей юности, некогда загадочного Хэма: „Чертовски трудно писать простую честную прозу…“
Язык его прозы старомоден: всякая фраза выверена на звук и на цвет, всякий портрет прописан на фоне социальном, всякий пейзаж держится реалий: городской -- рассыпающихся „хрущевок“, деревенский -- грязи и травы, которые всегда по колено…
Один из обозревателей „Литературной газеты“, оценивая такую его старомодность, разом припомнил и Лескова, и Мопассана…
Все, что он ни делает, о чем бы он ни говорил или ни писал бы -- все вырастает из его по-романтически упрямой и по-российски неизбежной тоски по совершенному человеку, в каждом своем герое он упрямо отыскивает нечто старомодное: доброту, привязанность к избранному делу, верность ближним…
Поэтому и читать его надо старомодно: не спеша, при свете морали, с желание оглянуться на то хорошее, что в нас было и, возможно, несмотря ни на что, останется…»
Наконец, еще один повод для потрясения: воспоминания, точнее -- автобиография, завершающая книгу, хранившаяся в семейном архиве, прежде не опубликованная… В ней -- строки про военное детство и жизнь в эвакуации, совершенно ошеломляющие; о том, как после института он «потянулся за товарищами в Сибирь -- было интересно».
«Здесь, в Иркутске, начал писать и печататься -- довольно поздно, в двадцать пять лет, некоторые к тому времени уже и книги имели. Год работал по специальности -- учителем, потом в газете -- „Советской молодежи“ отдал тридцать один год. В газетах и журналах („Советская литература“, „Звезда Востока“, „Смена“, „Аврора“, „Сибирь“) напечатал сотни статей и очерков, рассказы, выпустил семь книг прозы и публицистики, из них -- две детских, составил более десяти сборников, сам участвовал в двадцати, вышедших в Москве, Хабаровске, Благовещенске, Иркутске… С приятелями дружен, с неприятелями корректен, с внуком чересчур добр, что грехом не считаю. В делах тщателен и занудлив, но с годами стал более терпим и сентиментален, иногда извиняю то, что раньше бы не извинил, понапрасну жалею… Вот, кажется, и все…»
Вот и все? Но разве не очевидно, что обрывается только биография, а остальное -- написанное, сделанное, -- уже не принадлежит ему одному, а принадлежит всем нам. Значит, воспринимая рожденное им Слово, мы будем длить и его жизнь, сохраняя память -- сохранять и его самого… Так что подшивки газет, журналы, книги, фотографии -- материальное напоминание, а смысл и контекст его рассказов, очерков, репортажей -- напоминание из сферы другой, но тоже реальной…
Любовь Сухаревская, «Байкальские вести»
